Marauders: the butterfly effect

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Marauders: the butterfly effect » настоящее-прошлое-будущее » Воздух выдержит только тех, кто верит в себя


Воздух выдержит только тех, кто верит в себя

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

1. Участники:
Bellatrix Lestrange, Rabastan Lestrange
2. Время и место действия, погода:
Северное море, крепость-тюрьма для волшебников Азкабан, март 1982 г
какое-то время суток, ветрено
3. Краткое описание:
Говорят, что твой худший враг - ты сам. Врут, конечно. Худший враг - это тот, кто видит тебя насквозь, кто знает о твоих сильных и слабых сторонах. Тот, кто не даст забыть. Твое отражение.
Азкабанский синдром, лестрейнджевская одержимость, фирменное сумасшествие Блэков - год первый, год последний

Отредактировано Rabastan Lestrange (2012-06-24 11:01:30)

+1

2

...
   Крауч напротив съежился на койке и хрипло затянул мелодию заунывной песни, без которой не проходило ни дня за последний месяц. Барти сильно сдал - за эти месяцы после заключения он стал похож на развалину, а хуже всего то, что теперь стало очевидно - он умирал. От его кашля Рабастану кажется, что это его легкие сейчас жалкими дымящимися клочками останутся лежать на камне пола, но каждое утро Крауч кашляет снова - с этого начинается их долгий и пустой день: с кашля Барти, долгого зевания Долохова и жалоб на больную спину Джагсона.
   Если бы не кашель и эта мелодия, которую даже не обладающий уж очень развитым музыкальным слухом младший Лестрейндж определяет как фальшивую, можно было бы подумать, что Крауч мертв, так редко тот двигается на своей койке и практически не встает.
   Однако даже такие слабые доказательства жизни через пару недель уже начинают серьезно раздражать Рабастана, который и так не отличается ангельским терпением.
    - Крауч! - орет он, подходя к решетке и вжимаясь к нее худым лицом - металл холодит кожу, но немного бодрит. - Крауч! Прекрати это, как человека тебя прошу!
   Крауч продолжает подвывать - Рабастан вдруг даже узнает мелодию: это старинная колыбельная, которую поют чистокровные мамаши своим чистокровным отпрыскам.
    - Крауч! - уже ревет Лестрейндж, исступленно тряся решетку. - Да когда ж ты уже сдохнешь, тварь!..
    - Заткнись, Рабастан, - просит его Рудольфус из своей камеры.
   Баст затыкается - он вообще делает все, что ему велит брат - с детства.
    - Он не дает спать. Никак не сдохнет, - ворчит Рабастан, двигаясь вдоль решетки ближе к камере Беллатрисы. - После того визита папаши сам не свой. Раньше все смеялся и мать звал, а теперь вот колыбельную эту поет - я скоро совсем двинусь, он поет и поет.
   Впрочем, его опасения излишни и слишком запоздалы - они все в этом крыле немного того. А может и много. По крайней мере, суд уверен, что они опасные психи, почти животные.
   Но Рабастан считает, что Беллатрисе идет ее хриплое хихиканье. Ему вспоминается ее тихий фыркающий смешок, от которого ему становилось щекотно во всем теле сразу - сколько ему было? Пятнадцать?
   И двадцатилетняя жена брата казалась ему невероятной женщиной. До сих пор кажется, кстати, но это никчемная лирика.
   Рабастан приваливается к решетке и смотрит на Беллатрису. Нельзя вспоминать. Нельзя. Дементоры всегда рядом и ждут, когда кто-то из них позволит себе что-то подобное. Еще сеанс с этой тварью и Баст окончательно свихнется.
   Холод усиливается, и Лестрейндж ловит себя на ставшем привычным чувстве потери - один из стражей Азкабана направляется сюда.
   Рабастан старательно загоняет оставшиеся крохи воспоминаний вдаль сознания, концентрируясь на хнычащем Крауче - тот тоже отлично чувствует приближение дементоров. По крайней мере, перестал петь.
   - Отче наш, иже еси на небеси, - начинает бормотать Долохов за стеной и Рабастан готов заткнуть уши пальцами, лишь бы не слышать этот набор привычных звуков, которые у него плотно ассоциируются с безумием.
   - Кто? Кто тот идиот, который позвал эту тварь сюда? - разражается ругательствами Блэк дальше по коридору, но ему никто не отвечает, как и всегда. Он все равно не их, хоть его и обвиняют в том, в чем обвиняют. Да и он сторонится их компании.
   Рабастан вспоминает Регулуса. Вот того ему не хватает.
   И тут же холод становится ощутимее - при мысли о Регулусе Блэке страж чувствует пищу. И Рабастан оседает на пол камеры, съезжая боком по решетке, изгоняя из своих мыслей даже намек на эмоции. Он, он привлек дементоров - но какая разница? Сегодня он, завтра Долохов, вчера Беллатриса.
   Он закрывает лицо руками и начинает думать о приговоре суда - пожизненное - и своей иррациональной вспышке надежды - сейчас от нее ничего не осталось - когда он понял, что остается в мире живых.
   Дементоры просачиваются мимо, поводя безглазыми головами, хотя Баст уверен, что они прекрасно видят их - и он наблюдает, как они исчезают за поворотом, ведущему к переходу на верхние уровни. То, как покачиваются их полуистлевшие мантии, завораживает - это колыхание даже красиво.
   Крауч вновь принимается что-то напевать и Рабастан снова узнает мелодию - простейшую вальсовую мелодию...

  Семьдесят какой-то год, Беллатриса Блэк отныне Беллатриса Лестрейндж.
    - Ты должен потанцевать с Беллатрисой, это традиция, - улыбается ему мать, - она теперь твоя сестра.
   Четырнадцатилетний Рабастан смеряет обеих ведьм перед собой мрачным взглядом - ему куда интереснее вернуться к своей новой метле, да и надменная психованная девица чуть-за-Хогвартс с тяжелой прической из вьющихся темных волос определенно не вызывает у него энтузиазма, но сбежать с торжественной части Рабастан Родерик Лестрейндж не может, будь он хоть трижды младшим сыном - запасным сыном, случайным сыном.
   Он как можно высокомернее задирает подбородок, боясь, что она рассмется ему в лицо, и подает ей руку, кланяясь без изящества, но вполне прилично.
    - Мадам Лестрейндж, позвольте пригласить вас на танец, - задает он формальный вопрос, когда раздаются звуки вальса - называть ее Беллой он станет еще совсем нескоро.
   Беллатриса Лестрейндж, урожденная Блэк, также формально кивает ему и принимает руку. Она тоже чтит традиции.
   Когда танец оканчивается, он подводит Беллатрису к своему брату, который невозмутимо принимает руку своей супруги, и внезапно проваливается в глухую зависть - он не завидует тому факту, что непосредственно Беллатриса теперь жена Рудольфуса, но брат всегда получает все самое лучшее, а до него, Рабастана, нет никому никакого дела.

   Взгляд брата выдергивает Рабастана из накатывающего безумия и он понимает, что дементор снова ушел, отвалил от его стороны камеры, туда, к Блэку, который что-то хрипло воет в своем углу. Лестрейндж обхватывает ледяные прутья решетки, вовсе не похожие на ощущение волшебной палочки в ладони, и поднимается на ноги. На глазах Рудольфуса он не может позволить себе скулить на полу как побитая дворняга.
    - Да заткнись уже, - снова орет он на Крауча, закатывающего в безумном хохоте - кто знал, что мальчишка Барти сдаст так скоро, а ведь чуть младше самого Рабастана.
    - Роди, - Баст прижимается лицом к решетке так, что чувствует, как железо царапает лоб и подбородок, и бесцельно вглядывается в каменный пол коридора. - Роди, как мы оказались здесь? Это же она виновата, только она...

Отредактировано Rabastan Lestrange (2012-06-22 22:24:56)

+1

3

Сла-а-адко, сла-а-а-а-адко.

-Quid agis, Рабастанушка? Никак ждешь, пока Барти отправится к Основателям, малыш? - крик Беллатрисы перетек в жуткое квакающее отторжение звуков. -И все ноешь об этом мне и Родо. Ха-ха-ха-ха! Она смеялась; по-другому это назвать было нельзя, потому что ни в одном языке эти звуки не называются иначе. Но слова - это формальность. Беллатриса скорее подражала звукам, которые издает животное, оказавшееся в петле и потихоньку задыхающееся, нежели смеялась, хохотала, гоготала или ржала. Каждый раз, когда ее все еще горячий язык наслаждался каждым сантиметром левого предплечья, где бледнел Его знак, приходил дементор. Малыш Барти начинал петь колыбельную, предсмертную и тухлую, как гниющий труп; Рабастан съезжал по решетке вниз, Родольфус что-то ему приказывал, а Беллатриса только и ждала следующей дозы высасывания. Пожалуй, она была единственной здесь, кого общество дементоров доводило до оргазма; она визжала от удовольствия, теряя остатки памяти и разума в обмен на долгие воспоминания о том, как Лорд наказывал ее за провалы щедрыми дозами заклятия Круциатус.

Какой яд ползет по телу! Вейся, вейся, моя змейка! Боль, не заставляй себя ждать; тебе помочь? Да, моя маленькая, конечно... Иди сюда, сюда, разливайся по мне, я твоя!

Мадам Лестрейндж повисла на решетке, обвивая ее руками и заворачивая их под самыми фантастическими и немыслимыми углами. Она визжала от боли, заливаясь искренним серебристым смехом. Кости, крепкие и закаленные железом непростительной магии, не ломались. Они просто давили на кожу, местами синюю и с кровоподтеками, а местами сохранившую свою первозданную юношескую нежность. Она просунула костлявые ноги в коридор между камерами, сев на решетку и прижимаясь к ней всем телом; холод придавал углам ее плоти особую остроту ощущений. Хохот стал только громче. Воспоминания как будто согревали Беллатрису, забирая нежно ожидаемое чувство лишения, потери, страданий. Настоящий Круцификсус, искореженный и искаженный.

-Брат оживился! Эй, ты, Сириус, иди к черту! Смотри-ка, Рабастан, еще и Долохов... В этом публичном доме ваших страхов я одна верна Лорду! Он вернется! - она задохнулась в собственной слюне, когда дементор схватил ее за босую костлявую ногу. Глаза расширились, она снова падала вниз, переживая потерю своего господина. Ее жалели. Худшее, что могло случиться. Мама умерла. Нарцисса и ее отрешенный взгляд. Малфой, оправдывающийся перед Судом; Малфой, который всегда ее ненавидел и именно поэтому был так верен ее каркающим приказам. Все отрекались от их религиозного фанатизма. Свет, рожденный во Тьме, угасал. Слюна текла, как будто повисшая на решетке камеры Беллатриса, полуобнаженная и безразличная, умерла. Женщина уползала, или, по крайней мере, предпринимала все попытки уползти. Впрочем, ей везло. Ей всегда везло: поцелуи пока что принадлежали ее губам и предназначались для священного алтаря, располагавшегося на левой руке, а не для ее души. Ну, или что там поддерживало сознание в этом теле? Мерлин его знает. Дементор поплыл дальше, вдоволь заставив Беллатрису переживать падение Лорда раз за разом. Женщина скукожилась у дальней стены, обиженно баюкая левую руку, вновь облизывая ее и согревая теплом языка. Перед глазами застыло лицо Рабастана: юное и с надеждой. Этого Белла боялась не меньше.

Дементор отправился к младшему брату мужа, дав мадам Лестрейндж возможность плюнуть в сторону Долохова, нежно проворковав:
-Лучше бы вспомнил Милорда, криворожий кретин! - дементор приближался к любимому кузену, который выл, как подстреленная собака. -Так его, плащик! Посмотри-ка, чем живет эта гнида! - Сириус никогда не был одним из слуг Лорда. И вообще к нему нельзя было применить глагол "быть" в любом варианте, кроме как "Сириус был пустым местом". -Любитель грязнокровок! Милорд вернется, и я ему все расскажу, - пообещала Беллатриса, подползая назад, к решетке. Рабастан жаловался мужу на что-то такое, в чем была виновата она, и это как-то выбивалось из контекста происходящего. Она посмотрела сквозь юного собрата-акробата, висевшего на решетке, невидящим черным взглядом, ища глазами мужа. Пожала плечами. -Ты это про свою неудачливость, Бастик-Зубастик? Нас мальцик лесыл позаловаца сталсему блату на плевлатности судьбы? - насмешливо пропела Беллатриса в такт вальсу Барти Крауча, еще больше пытаясь разозлить Рабастана.

Здесь тьма спасает, злоба всякая. Пусть разъярится!

+1

4

...
   Вопли Беллатрисы, карканье Долохова, скулеж Блэка - какофония Азкабана действует как Круцио для мозга, а напевы Крауча и вовсе уводят Рабастана прямо в пасти тварей, охраняющих их.
   Он не поднимает головы, изучая знакомый до блевоты камень в основании металлического прута решетки Долохова и мелко трясет головой, как будто ему не двадцать семь, а все семьдесят семь. Пытаясь по полузабытой привычке проанализировать, рационализировать собственное состояние, он понимает, что смеется - смеется почти бесшумно и тем ненормальнее. Вдавливая лицо между прутьями ледяной решетки, Лестрейндж пытается остановить это полуистеричное состояние, изменить его, вернуться к своему обычному спокойствию, но тут же подавляет свой порыв.
   Здесь нельзя быть спокойным. Нельзя мыслить. Нельзя вспоминать.
   Можно только бить и принимать удары. Бить по живому, иначе не проймешь. Иначе потеряешь.
   Долохов огрызается в ответ, непонятно к кому обращаясь, и Баст наконец-то поднимает голову как дрессированный пес, услышав это ненавистное обращение - Бастик-Зубастик. Беллатриса уродовала его имя, уродовала все, к чему прикасалась...
   Он кидает короткий взгляд на отрешенного брата, и ощеривается как собака, глядя на Беллатрису.
    - Милорд вернется и выбросит тебя как старую тряпку! На что ему чокнутая ведьма с грязью вместо мозгов?
   Запал проходит быстрее, чем он расчитывал, быстрее, чем даже в прошлый раз, и он приказывает себе ненавидеть ее, эту изможденную женщину, ни на миг не напоминающую ему ту Беллатрису Блэк, которая когда-то гостила у них в Лестрейндж-Холле.
    - Чокнутая, как и все Блэки. Сумасшедшая Беллатриса, предательница крови Андромеда и снулая рыбина Нарцисса... Кого я позабыл, может быть, подскажешь мне ты, сестрица?
   Ее темный язык мелькает между губ, прикасается к нездорово-желтой коже предплечья и быстрым движением проходится по Метке - снизу вверх. Рабастан зачарованно наблюдает за этим жестом и почти ждет пульсации в своем знаке, но Метка молчит, молчит уже почти пол года, и это еще одно - очередное - разочарование в жизни Рабастана.
   Ему хочется сжать ее костлявые плечи и приложить затылком о стену, лишь бы она замолчала, заткнулась, перестала визжать и стонать, перестала проделывать все эти свои штучки, которые сводят его с ума в самом темном, самом нутряном смысле слова.
   Он так ценит ясный ум, так ценит здравомыслие - и теперь ведется на провокации этой полусумасшедшей ведьмы, будто в его жилах тот же жидкий яд, что отравляет и ее.
   Рабастан просовывает руку сквозь решетку. Сейчас он забывает о дементорах - то, чего бы никогда не допустил прежний Рабастан Лестрейндж, до-азкабанский.
   Он тянется наискось, к камере Беллатрисы через проход, и ухмыляется ей.
    - Ну же, потанцуй со мной, Беллатриса, потанцуй, что же ты. Милорд не придет за тобой сегодня, можешь перестать наводить красоту, а Барти споет нам напоследок...
   Последние слова тонут в хриплом и полубезумном хохоте, и Лестрейндж только спустя мгновение или два понимает, что это его собственный голос, его смех.
   Он давится этим смехом, который выходит из него как гной, но его слишком много, и Рабастан начинает задыхаться, хватает ртом воздух, дышит тяжело, хочет высунуть язык как пес, и сверлит Беллатрису взглядом.
Искривив рот в гримасе, он тянет:
    - Ты, ты, ты... Эти ублюдки Лонгботтомы... Все тыыыы...
   Он виснет на решетке. протягивая уже обе руки в сторону камеры Беллатрисы, и когда Джагсон подает голос и жалко просит прекратить этот балаган, Рабастан даже не слышит.
   Они все здесь сдохнут, сдохнут, сдохнут. И в том числе, он - Рабастан Лестрейндж. Сдохнет вслед за своим братом и его безумной как мартовская кошка женой.
   Прижимаясь губами к слоноватому железу прутьев, Баст ухмыляется, скосив глаза на Родольфуса.
    - Роди, вели своей жене замолчать. Вели ей закрыть рот. Молчишь? Ты ничего не мог ей сказать, никогда, да? Мы все здесь из-за нее. Из-за того, что она давно растеряла последние мозги, а может, у нее их и никогда не было, да, мадам Лестрейндж?
   Но ухмылка быстро сходит с его лица, оставляя полустертую гримасу, больше подходящую деревенскому дурачку, чем Рабастану, и он закрывает глаза и снова начинает задыхаться. Приступ сумасшествия удается подавить - на сегодня. Кто знает, сколько раз он еще справится с собой, пока не начнет вести себя как Беллатриса, бросаясь на решетки, чтобы привлечь внимание тварей в коридоре?
   Он открывает глаза и недоуменно рассматривает свои руки, по-прежнему вытянутые в коридор между прутьями решетки, а затем неуверенно обхватывает себя за плечи.
    - Я хочу, чтобы ты умерла, веришь? - он всматривается туда, в тени, где такой же тенью существует Беллатриса. -  Не веришь? Правильно делаешь.
   Сколько можно продержаться на ненависти, пока она не пожрет сама себя, пока не высохнет до капли, оставив тупое равнодушие и пустую мысль "семья"? Лестрейндж не знает, но ему кажется, ему кажется, ему кажется...
   Что его шансы выяснить это необычайно высоки.

  - Ты доволен? - по-детски спрашивает двенадцатилетний Рабастан, опуская книгу, которую читал, чтобы увидеть лицо брата, несколько минут назад молча вошедшего к нему в комнату и рассматривающего теперь рассеянно рабастановский аттестат за прошлый год.
    - Да, ты молодец, - равнодушно отвечает Родольфус.
    - Я спрашиваю тебя о невесте, - не отстает Рабастан, уже полностью потерявший интерес к "Сравнительному руноведению". - Она же Блэк. Все знают, что говорят о Блэках - проблемы с головой и все та...
    - Помолчи, - Роди взрослый, на десять лет старше, и Рабастан еще не научился ворчать на него, поэтому он замолкает и делает вид, что ему наплевать на нежелание брата разговаривать. Он снова утыкается в книгу, а Родольфус вскоре выходит прочь, оставив Баста размышлять над тем, какой вообще была причина этого визита.

   Проклятый вальс звучит уже у него в голове, отдаваясь в кровотоке, пульсируя на кончиках пальцев, но не в Метке.

Отредактировано Rabastan Lestrange (2012-06-23 00:52:55)

+1

5

-... и только потому, сто Беллатлиса не станет лади муза говолить, какая безвольная кукла Лабастан, милолт не пликонтит Бастика-Зубастика на месте, - ехидно заметила сумасшедшая леди, вновь залезая на решетку камеры, и царапая себе кожа о неровности холодного железа. Ах, маленький Рабастан!... Ах, юность, безвременно ушедшая!... Ах, твои взгляды на старшую сестру, которая никогда тебе не была такой!... К чему тебя это привело? Только к камере Азкабана, которую ты делишь со своими страхами, да к пятачку, куда выглядывали решетки камер твоих товарищей, сумасшедших мертвых душ, гнувших тела в надежде найти в холоде камней и стен хоть какое-то спасение от воронок дементоров, куда уносились радости жизни!

Беллатриса похотливо повела плечом по железке, вновь разразившись звериным смехом. Ведьма. Она прекрасно помнила детский взгляд младшего братца своего мужа, когда была свадьба. Смешанный водоворот событий взорвало имя любимой сестры: в темном царстве мелькнуло что-то достаточно светлое, чтобы зажечь Беллатрису изнутри. Светлый цветок на свободепод охраной; Люциус никогда не даст Нарциссу в обиду. В груди как будто кто-то расколошматил о грудную клетку бутылку огневиски: мисс Блэк неслась на игрушечной метле вслед за Нарциссой по саду в Сомерсете, им было не больше десяти, а то и меньше.

Догоняй, догоняй! Ты уже большая девочка! Нарцисса мчалась где-то сзади; она никогда не любила квиддич, предпочитая трибуны ветру, жаркому и пустынному. Беллатриса практиковала только полеты. Скорость без глупой школьной фаллометрии за кубок прельщала, а соревнование убивало всю прелесть роскоши чувств, которые щедро сыпал в голову встречный ветер.

Три девочки играли в сад в час заката, когда уроков уже не было, но солнце еще светило где-то высоко над головами. Шатенка Андра, черненькая Белла и светлая фея Нарцисса. Никогда бы не предположила, что именно Андра уйдет. Она так похожа на меня!... Но теперь ее нет. Говорят, она родила какую-то корявую мелочь после того, как нашла себе грязного маггла. Не знаю. Дементор!...

Да, Рабастан ошибся, произнеся имя, вселившее жизнь в Беллатрису. Женщина расцвела, позволив себе непростительную слабость; воспоминания из далекого детства наполнили ее полностью, разливаясь вокруг камеры и затапливая положительными лучами внутреннего солнца тюремные штольни. Лицо порозовело. Щеки, ввалившиеся и так четко демонстрировавшие кости лица, зарумянились, как будто мадам Лестрейндж выпила огромную кружку горячего чая с несколькими каплями коньяка или рома. Ледяное сырое железо кованой решетки теперь не жгло, а впитывало в себя, сохраняя на потом, сердечный жар, чтобы отдать его своей заключенной позже. Идея создания Азкабана была не в убийстве виновных, но в их заражении дьявольщиной душевной болезни, полном иссушении... Да, старик с бородой был прав: есть вещи хуже смерти. Например...

Огромная фигура в плаще подплыла к Беллатрисе. Цвет из недр воспоминаний, окрасивший мир на короткие три секунды во что-то яркое, померк моментально. Решетка вновь обледенела; из рта безумной узницы вырывались клубы пара, кашель, остатки исступленного хохота, который она уже выжимала из себя, чтобы не быть поверженной, слюни, текшие по уголку рта на шею... Она упала назад, на спину, не в силах снова спрятаться в глубине камеры. Дементор понимал, что перед ним замечательная еда, тридцати лет сильная женщина, готовая делиться в добровольно-принудительном порядке образами далекого детства. Лица Нарциссы, Люциуса, новорожденного Драко, Родольфуса, мамы, Андромеды, отца плыли перед глазами; Беллатриса укусила себя за плечо до мяса, почти не чувствуя боли, но так в ней нуждаясь, лишь бы не отдавать свою жизнь третьесортной отвратительной твари. Кровь стекала по разодранной казенной рубашке, по телу, но совершенно не доставляла радости физических увечий, за которыми гналась Белла. Теперь ее рвало в угол камеры; и этим она и спаслась. Дементор вновь отошел от ее места заключения, довольствуясь страхами и отчаянием остальных друзей из банды Пожирателей.

-А старуха Марчбэнкс, значит, рыбиной не была, - прошептала Белла, на руках подползая назад к решетке. Ноги побелели и не слушались, вены на них выступили. Глаза налились кровью от давления и ничего не выражали.
-Сколько раз ты бы прижал ее дряблую задницу к постели, чтобы не оказаться здесь, Зубастик? Или, возможно, в твоем вкусе папаша Крауч?... - теперь она хохотала, визжала, кричала и орала одновременно, издавая адскую какофоническую симфонию в пределах отдельно взятых камер Азкабана. -Как я могла забыть о том, сто наса детоцка - любитель министелских исеек... Я милосердна, как мой Лорд, я прощаю тебе это, малыш Бастик. А танцевать ты будешь с дементорами, - Беллатриса забралась на решетку спиной к железу и лицом к камере, прижимаясь всем телом к своей любимой тюремщице. -Мне позвать одного? Или ты сам справишься, вспомнив еще что-нибудь из своего детства? Например, как ты танцевал со мной на моей свадьбе. Или как ты торчал в коридоре, когда я выходила из спальни Лестрейндж-Холла? Как Нарцисса приезжала к нам, и наш Рабастан бежал вперед, пока никто не видел, чтобы первым приложиться к ручке моей сестры? - имя Нарциссы снова подействовало умопомрачительно. Дементор возвращался. Третий раз он мог бы и не простить мадам Лестрейндж таких выходок. Впрочем, провоцировать его она не стала - ему вполне хватит эмоций других подневольных.

-Ха-ха-ха-ха-ха!... - растянувшись на куске камня, сложившего ей постелью, Беллатриса с радостью представляла, как Рабастан проклинает все вокруг, не понимая, что именно злоба и ярость спасают его разум в этом адском котле. -Ты будешь первый, патамуста нас малыска Зубастик - слабый... Халактела не хватало, стобы наконец плименить к Алиске Клуциатус, а милоселдия - стобы добить Флэнки, когда тому отсыбло мозг. Только стоял на стлёёёме, стобы вытасить свою глязную задницу оттуда, пока министелские не застукали насу отлицницу в неполозэнном месте, - лениво тянула Беллатриса, смакуя каждый момент тех событий, переживая их заново. Лицо Алисы Долгопупс, которое лишалось выражения; Фрэнк, который лежал на полу, как куча драконьего навоза... Какие прелестные картины!...
И снова квакающий хохот.
-А я дождусь Милорда.
Она свалилась на пол, не замечая, что рубашка задралась почти до середины бедер, и ее обнаженное тело сверкало под взглядами камер напротив, пусть и в мраке Азкабана. Она билась в припадке экстаза, снова облизывая Метку на левой руке.

+1

6

...
   Рабастан прижимается ртом к решетке и издевательски улыбается, глядя на прыгаюшую напротив Беллатрису. Или ему кажется, что издевательски. Или ему кажется, что улыбается.
   Реальность то хищно наваливается сверху на плечи, то становится едва различимой точкой на горизонте рабастановского самоопределения, но он упрямо цепляется за нее, как упрямо цепляется за все, что хоть раз назвал своим - свою жизнь, свою судьбу, своего брата... Свою Беллатрису.
   Он не безвольная кукла.
   Не кукла.
   Лестрейндж вытягивает ладони и разводит пальцы шире и шире. В полумраке Азкабана его кожа отсвечивает синюшней мертвечиной и он недоуменно разглядывает руки, а затем начинает двигать ими, подражая движениям давно виденного мима - кажется, на каком-то представлении на дне рождении не то Нарциссы, не то Регулуса, а может - Ивэна Розье-младшего.
   Смех Беллатрисы на последнем звуке закончился такой пронзительно-нежной нотой, что Рабастан оторопело поднимает голову, не понимая, что с ведьмой. Лицо повисшей на решетке Беллатрисы менялось, будто художник в порыве сострадания решил убрать искажение, и через маску обезумевшей женщины проступали точеные черты мадам Лестрейндж. Даже через коридор было видно, как разглаживается гримаса, кривящая губы...
    - Что ты делаешь, кретинка!
   Рабастан вцепляется руками в волосы надо лбом, продирая пальцы сквозь колтуны на месте аккуратной стрижки, когда тварь бесшумно скользит к камере Беллатрисы.
    - Чокнутая Блэк! - снова орет он, надеясь привлечь ее внимание, и когда опускает руки, снова хватая решетку, на пол летят клочья грязных темных волос с проблесками седины.
   Это его седые волосы. Полгода в Азкабане и каков эффект, отстраненно замечает он про себя, застывше наблюдая, как дементор качается над упавшей на спину женщиной.
   Сейчас все будет кончено. Она превратится в овощ, как Крауч. Как Мальсибер.
   Но Беллатриса в очередной раз отрицает собственную судьбу. Когда Баст слышит сдавленные звуки рвоты, он понимает, что она спаслась и на этот раз. Он прикрывает глаза, думая, что без Беллатрисы ему было бы легче. Им всем было бы легче.
   Тварь уплывает проведать Сириуса Блэка, а мадам Лестрейндж ползет по камням камеры ближе к нему, чтобы снова разразиться насмешками, такими же уродливыми, как и их стражи.
    - Я прижал бы к постели даже костлявую задницу  твоей сестры-магглолюбки или твою собственную, чокнутая ведьма, если бы это помогло мне избежать всего этого, - отвечает Рабастан быстрее, чем соображает, что именно говорит.
    - Заткнись, Рабастан, - снова подает голос Рудольфус, привычно сгорбившийся на своей койке. Он как статист в пьесе Рабастана для двоих, но от его голоса становится легче.
   Лестрейндж-младший отходит подальше от решетки и прижимается спиной к внешней стене крепости. Он знает, что это внешняя стена - она более холодная, а если прислушаться, приложив ухо к камню, то можно услышать шум разбивающихся о камни крепости волн и пение ветра.
   Беллатриса снова говорит о Нарциссе, но на этот раз волшебного преображения не происходит, и Рабастан тоже равнодушно скользит из своих потрепанных воспоминаний о белокурой миссис Малфой, которая олицетворяла собой идеальность настолько, насколько Беллатриса - безумие.
   Когда-то он был уверен, что эта идеальность для него. Когда-то он душу отдал бы за безумие.
   А теперь спектр желаний Рабастана сузился до мертвого Барти и молчащей Беллатрисы.
    - Твоя сестра отказалась от тебя из-за своего блондинистого муженька. Каково это, Беллатриса? Каково знать, что ты - Блэк, которая больше никому не нужна? Выброшенная на помойку Блэк, надоевшая всем своей идиотической страстью к Хозяину...
   На этот раз даже Рудольфус его не прерывает, но Рабастан и сам быстро теряет интерес к этому разговору. Долохов смеется по соседству, смеется и Беллатриса, раздражая, как будто ногтями по кровавому мясу свежей раны.
   Лестрейндж игнорирует ее слова. Он не будет первым. Он выдержит. Выдержит хотя бы ради того, чтобы доказать этой психопатке, что он, Рабастан Лестрейндж, не слабая кукла.
   Он сжимает зубы и забивается в угол, исподлобья глядя на беснующуюся в своей камере ведьму. Камень охлаждает его и он понимает, что горит - как будто в лихорадке.
   Блэк надсадно воет, Белла смеется, Долохов снова принимается бормотать, из стороны Крауча доносится ненавистная мелодия колыбельной, а Рабастан думает, что теперь бы у него не было никаких проблем с Круциатусом, достаточно только представить себе каменный азкабанский холод и этот безумный высокий смех, уродливый и чистый, как и кровь той, что призводит его.
   Он ненавидит. Ненавидит едва ли не впервые жизни - это слишком сильная эмоция для обычно сдержанного, занудного, скучного Баста. В прошлом. Теперь он ненавидит и это наполняет его теплом где-то внутри. Все сладкоречивые идиоты ошибаются. Любовь, сострадание - все это не может спасти. Спасти может только ненависть.
   Макнейр подается ближе к решетке, когда Беллатриса начинает корчиться на полу перед решеткой своей камеры, экстатически облизывая Метку и разводя бледные ноги, покрытые коркой грязи и паутиной вспухших от сырости вен. Лестрейндж отводит глаза, пряча лицо в ладонях.

   Следующее утро встречает Рабастана тишиной. Тишина ощутимо наполняет его и когда он уже готов ею блевать, приходит осознание, что что-то не так.
   Рабастан садится на лежанке и всматривается в глубину камеры напротив.
    - Беллатриса? - он не кричит, но голос все равно ломается на средине, трескается, как тонкий лед на Черном Озере.
    - Нет, Крауч, - отзывается Долохов и, помаргивая, смотрит на улыбающегося Рабастана.

Отредактировано Rabastan Lestrange (2012-06-24 14:51:22)

+2


Вы здесь » Marauders: the butterfly effect » настоящее-прошлое-будущее » Воздух выдержит только тех, кто верит в себя